Звонит знакомый:
-- Это сексуальный символ саратовской журналистики?
-- Мы с тобой, наверное, лет …надцать не виделись, -- отвечаю.
-- Так ты что, больше НЕ СИМВОЛ?
-- Символ, символ, -- успокаиваю, -- уходящей натуры.
И тут (бывают же совпадения!) фотограф Игорь Чижов присылает на почту ЭТО.




-- ЭТО не Я, -- говорю я перед тем, как шмякнуться в обморок.
В общем, было это в те самые проклятые девяностые. Работала я в газете «Саратовские губернские ведомости». Вернее, только начинала работать. Учредителем нашим был местный ликеро-водочный король. И вот когда у него случились финансовые трудности, он зарплату нам стал выдавать не пачками, а ящиками. С водкой, вином и ликером. Мы, конечно, тогда много и усердно уничтожали это добро (потому как при отсутствии опыта в бизнесе больше не знали, как иначе можно употреблять такие ящики), но в какой-то момент очнувшееся от веселья начальство решило спасать финансовое положение редакции. «Спасателем» был избран Вячеслав Володин, тогда вице-губернатор нашей области.
-- Едешь к нему на родину, -- напутствовал меня редактор, -- собираешь материал о его детстве, учебе, первой любви, мы публикуем. А он понимает, что нам надо платить деньги, иначе мы начнем его мочить.
И поехала я в деревню Самодуровка (так тогда называлась малая родина Вячеслава Володина, позже переименованная, вероятно, не без участия обретшего политический вес партийного чиновника в благозвучное село Белогорное). Поехала изучать, как маленький Володин босыми ногами ходил по свежей или, может, сухой траве или какому другому навозу, сидел за штурвалом комбайна и учился на одни пятерки. Никогда не обижал маму, помогал доносить от колонок вёдра с водой всем старушкам села. И даже лошади кланялись ему при встрече. А собаки не лаяли вслед. А девушки бросали в воздух чепчики. Или белые фартуки, что актуальней.

Статья вышла. Володин пригласил на встречу.
-- Вы что, Лена, в этом пойдете? – спросил меня замредактора. А у меня были такие кружевные белые брюки, вроде как модные в тот период.
-- А что? – удивилась я. Вот никогда не понимала дресс-кодов, политической субординации и реверансов. И вообще мне на политику было плевать. Я на работу только устроилась и ничего в политике не понимала, у меня личная жизнь так трещала, что уже даже швов не осталось. Я с первым мужем то разводилась, то сходилась. И кружевные штаны, может, были моей единственной радостью.
-- Её надо переодеть, -- поддержал коллегу редактор. – Надо что-то купить.
-- У меня денег нет.
Деньги мне выделили (правда, потом вычли из зарплаты) и замредактора (лично!) поехал со мной на вещевой рынок. Думал, наверное, что я еще одни кружевные штаны в качестве утешения прикуплю. Выбрали мне синее платье до полу и отправили к вице-губернатору.

На следующий день замредактора вопил:
-- Лена, как пакет с вашей лягушачьей шкурой (это он о моих брючках и кофточке, значит) оказался у меня в руках, и я с ним домой приехал? У меня жена спрашивает: «Ты что, ее убил?»
В общем, никакого финансирования руководство от правительства не добилось, газета через некоторое время сдохла. Любовь меня по-прежнему интересовала больше, чем все сильные мира всего. А вот «сильные»…
Отмечали мы как-то большой компанией день рожденья одного художника. Как мама нашла телефон именинника, не знаю, но в два часа ночи дозвонилась со словами, что на следующий день в такое-то время меня ожидает вице-губернатор. Его как раз губернатор выжил из областного правительства, и он ехал искать счастье в Москве.
Володин прощался с людьми, которые, вероятно, впоследствии должны были стать его командой «на местах», широко улыбался, интересовался моими жилищными условиями, обещал квартиру, а я спать хотела и пить хотела тоже. И оживилась только тогда, когда Володин велел Панкову (ныне госдепу):
-- Мне вина, а Леночке коньяка.

Панков, совершенно бледный (ликом, духом и умом), тихий, плохо говорящий человек в итоге был вынужден часа три наблюдать, как я поправляю свое здоровье в его маленьком кабинете, куда мы переместились после прощаний с нынешним богом области.
И не только наблюдать. Я ему стихи читала! О своих несчастных любовях. Потому что, говорю же, ничего, кроме этого, меня не интересовало. И вот читала я ему, значит, стихи, читала, а он кивал, значит, и кивал, пока я не почувствовала, что пора опускать занавес.
-- Знаете что, Николай Васильевич, мне как-то неудобно, что вы ко мне на «ты» обращаетесь, а я к вам на «вы».
-- Что же, -- удивился Панков, -- мне, Лена, теперь тебя на «вы» называть?! – Редкостного ума все-таки человек.
-- Да нет, -- говорю, -- это я тебя теперь будут звать Колей. И на «ты».

Домой меня отправили на правительственной машине (наверное, это была черная «Волга»). Я сидела на кухне, курила, пила коньяк, который оказался у меня с собой. А муж звонил маме (о, он очень любил это делать!) и вопил:
-- Ленка откуда-то пришла пьяная!
-- Что, -- ужасалась мама, -- она водку пила?
-- Нет, -- впадая в бешенство, объяснял муж, -- она пьет марочный коньяк!
В общем, кажется, пропила я блестящую карьеру, квартиру и мужа. Зато, судя по фото, спасла красоту. Или даже лицо.
-- Очки-то у тебя на фотке -- шедевр, -- заржал сын, когда увидел снимок. – А чё ты сгорбилась так?
-- Придавило предчувствие будущего величия Вячеслава Викторовича, -- ответила я. И посмотрела в зеркало.